— Будя, тебе, будя, я сяду.— Она покорно присела к
столу, сложив на коленях худые руки.— Ты выпей, выпей, я посижу. Одному оно, вестимо, несподручно.
— Верно, соседка, несподручно. Только вдвоем. И пропади все пропадом! — Демид плеснул ей в стакан пальца на два, налил себе.— Будем!
— Очумел мужик,— прошептала Марфушка, собираясь встать из-за стола, но Демид остановил ее зычным окриком:
-— Сиди! И ты брезгуешь?
— Господь с тобой, Демидушка! Не гребую я. Што ты, што ты! Старая я для выпивок, окстись. За ради христа прошу.
— Вот и помолодеешь. Пей, душа из меня вон!
— Спаси меня всевышний,— вздохнула Марфушка, дрожащей рукой перекрестила стакан, пригубила разок и ухватилась за огурец.
— Вот это по-нашенски,— захохотал довольный Демид.— Твое здоровье, княгиня!
От второй она отказывалась не так рьяно, без упоминаний Христа, третий раз пригубила без лишних слов. Демид опорожнил бутылку и раздумывал, как бы раздобыть еще одну. Ксюша не возвращалась, Артемка где-то запропастился— выпороть бы разок, паршивца, чтоб знал дом,— сам он отяжелел, не пойдет...
— Княгиня, ты как, на ногах стойкая?
— Ой, не, соседушка, голова шатается,— заулыбалась Марфушка.— Будя, итить надо. А за чым же это я... Ага, за укропцем, за ним...
— За печкой, там...— Демид с трудом поднялся из-за стола, икнул.— А их нет, душа из меня вон, и не надо. А, княгиня?
— Не надо, соседушка. Христос з ими. Итить мне, итить...
Он дал Марфушке укропу, проводил ее до крыльца и, возвратясь в дом, завалился на кровать — не раздеваясь, поверх одеяла.
Наутро болела голова и смутно помнилось вчерашнее. Чувство вины и тревога — не натворил ли чего из рук вон выходящего — не давали покоя. Ксюша сердито молчала, и Демид не решался заговорить первым, поскольку не знал, с чего начать. Просить прощения —так за что, мо-
жет, и не за что? Если просто перебрал и свалился — не беда, потерпевший один он, вернее, его раскалывающаяся надвое голова, а если скандалил? Помнится,