ветров и потому казалось особенно благодатным. Сейчас бы пешочком по лесу прогуляться, пошуршать листвой опавшей, похрустеть сухими ветками, не чувствуя гудящей спины, обвисших от работы рук. Только когда это будет... Предстоял суматошный, хотя и приятный (все-таки привозить заготовленное —не готовить) день. Вон уже солнце высветило вовсю, а они еще из Сосновки не выбрались.
Ксюша забралась в кабину, и Демид вырулил свой ЗИС на шлях. Начав еще у гаража, он продолжал рассказывать о брусчатке —дороге из прямоугольных, тщательно отесанных камней, о бетонной трассе Берлин — Кенигсберг, на которой запросто взрывай «лимонку» — и хоть бы хны, вызывая у Артемки восторг, а у Ксюши сомнение в правдивости рассказа. За всю свою жизнь она не выезжала дальше Гомеля, и слушать такое ей было удивительно. Булыжник—это понятно, дорогу из кирпича «в елочку» тоже видела, но чтобы бетоном землю покрывали... Подзагнул Демид, она — бухгалтер, знает цену бетону.
— Где ж они столько цемента набрали? — спросила Ксюша, не сдержав улыбки.
— Европа большая,—прогудел Демид и умолк. Он, видно, заметил улыбку, понял, что ему не доверяют, и насупился.
«Ишь ты, обидчивый,—подумала Ксюша и пожалела о сказанном.—Ну, прихвастнул, вот беда большая, какой фронтовик не любит приврать. А может, и не врет? Черт их знает, этих немцев».
С километр они ехали молча. Ксюша чувствовала себя неловко, жалась в угол кабины и глядела прямо. Демид ее смущал. Смущал своей близостью, здоровьем и красотой. И Артемка, как назло, тоже молчал, старательно отворачивая колени от рукоятки скоростей, чтобы не мешать.
Первым заговорил Демид. Он закурил на ходу, придерживая баранку локтем, выдул в полуоткрытое окно клубок дыма и спросил:
— Это правда, что начальник отдает оборотчика этого, Скорубу, под суд?
— Так уж и под суд...
— А куда же еще?
— Может, постращать решил, чтобы другим неповадно было.
— Значит, все-таки сообщил прокурору о прогулах, или как это формулируется: самовольное оставление работы?
Ксюша