кто его знает, как повернет этот Федька-Фриц.
— Что к нам, в Метелицу?—спросила она.
— Да по делу тут.— Он небрежно похлопал прутиком по голенищу сапога и снял фуражку.— Жидов не водится у вас? Я сейчас занимаюсь этим вопросом.
— Нет, кажись.
— К ногтю их надо! —пояснил Федька-Фриц.—По-годь, фюрер избавит землю от этого племени. Ну, а ты как? Мужик воюет небось по глупости?
— Как и все...
— Не все! — поправил ее Федька-Фриц и самодовольно пожевал бледными губами.— А эта учителка ваша, она каких кровей?
— Наших,— ответила Ксюша и спросила, чтобы отвлечь Федьку от Розалии Семеновны: —А твой брат Алексей где ж?
Федька-Фриц надел фуражку, крякнул, потоптался на месте и выпалил зло:
— Нету у меня братьев! Попадется — я его на первом суку! Забыл кровь свою, забыл, что мать наша чистокровная немка!
— Да я так...— оправдывалась Ксюша.
Он поворчал еще немного, лихо козырнул двумя пальцами и направился в управу, яростно сшибая ивовым прутиком головки пожухлой лебеды.
«Вшивота! — подумала Ксюша, провожая его взглядом.— Ну, а коли ты Алексею попадешься? Тоже мне, немец выискался!»
Только Федька-Фриц миновал две хаты, Ксюша кинулась к двору Тимофея предупредить об опасности Розалию Семеновну. Но было поздно. В хате уже топтались полицаи Петро и Иван, видать, обходя Федьку, хотели выслужиться перед комендантом.
Розалия Семеновна стояла посередине горницы и торопливо застегивала кофточку на груди. Пальцы ее дрожали, никак не могли ухватить блестящую пуговицу и протолкнуть в петлю, бледный обрубок мизинца торчал словно костяной. Она глядела на полицаев испуганными глазами и виновато улыбалась, будто хотела извиниться за свои дрожащие пальцы. Тимофей сидел за столом, сурово выпятив скулы, и молчал, Прося всхлипывала в углу горницы.
— За что ж ее? — решилась спросить Ксюша.
— Приказано доставить,— проворчал Петро.
— Не беспокойтесь, Ксения Антиповна, меня отпустят,— пролепетала учительница.—