только удивленно уставился на деда: чего это с ним? Антип Никанорович посопел и пояснил уже спокойнее:
— С Максимкой можешь дружить, и к нам он пущай ходит, а там показываться не моги. Уразумел?
— Уразумел,— ответил Артемка, недовольно чмыхнув носом, точь-в-точь как дед, и подался в сад.
«В меня, шельма, уродился»,— подумал Антип Никанорович и взялся за молоток. От размеренных глухих ударов молотком коса переливчато позванивала: тук-динь, тук-динь, тук-динь, и ему не хотелось думать ни о чем. Но мысли настойчиво лезли в голову. Больно было за сына и обидно. Тимофей крепился, виду не подавал, что принял Захарове оскорбление всерьез, но Антип Никанорович знал, чего стоило ему это внешнее спокойствие. Неспроста Тимофеева деревяшка стучала поутру громче обычного, неспроста появились синяки под глазами. Нечего сказать, отблагодарил Захар за сына. Нашел самое больное место, чтобы корябнуть по живому — безжалостно. Героя из себя корчит, в судьи осмелился полезть... Ну да время покажет,
кто судья, а кто подсудимый. Яков Илин не забыл его «партизанщины», и никто в Метелице не забыл, медалями не прикроется. Таких мародеров с наградами на груди Антип Никанорович еще в первую мировую навидался, знает их лживое геройство. Много их на чужом горбу в рай норовит. Вот и поди тут успокойся, пчел заведи... В оккупации он мечтал об избавлении от вражьей нечисти, с приходом наших мечтал о победе. Вот и победа, а где же покой? «...Нет мира в костях моих от грехов моих. Ибо беззакония мри превысили голову мою, как тяжкое бремя отяжелели на мне...» Восьмой десяток Антипу Никаноровичу, отгоревал свое, дайте помереть без тревог и терзаний!
— Нет мира в костях моих от грехов моих... Тю ты, слота! —Он заметил, что бормочет библейскую фразу, удивился сам себе и быстрее заработал молотком.
Тук-дипь, тук-динь, тук-динь...
Захар поселился у Алексея Василькова, на краю Метелицы, но Антип Никанорович видел его каждый день на строительстве хаты по соседству. Они избегали друг друга, а при нечаянных