смолистой шевелюрой, кряжистые ноги в хромовых сапогах стояли твердо, будто приросли к половицам, косматая грудь под расстегнутой гимнастеркой вздувалась ровно и медленно, а если добавить ко всему этому сверкающие медали, то — жених на всю округу. Недаром бабы любили Захара. Единственно, что ему не шло, это улыбка. От такого мужика следовало ожидать перекатистого смеха, но улыбка была какой-то ненатуральной, будто придуманной. Не улыбка — насмешка.
— Што ж о своих не любопытствуешь? — спросил Антип Никанорович, оглядев гостя.
— Чего спрашивать? Знаю,— ответил Захар и поморщился.— От Гомеля с Иваном Моисеевым в одном вагоне ехали. Так что... Долгий то разговор... И особый,— добавил он, помолчав.
Поговорили минут пять: кто вернулся? кто погиб? Антип Никанорович видел, что Захару не сидится, а вставать, не поговорив, неловко.
— Поживешь пока у нас,—сказал он.— Располагайся, потом покалякаем.
Захар зазвенел медалями, поднялся.
— Пока хлопцы прибегут, я пройдусь, гляну там... — Он имел в виду свой двор.
— Погорело все...
Прогибая половицы своим тяжелым телом, Захар вышел во двор. Антип Никанорович потоптался в горнице, покосился на чемоданы в углу, чмыхнул недовольно носом, поворчал и подался вслед за Захаром. Хочешь не хо-
чешь, а гостя надо потчевать, придется проведать Капи-толину. «Опять к этой лярве!» — ругнулся Антип Никанорович. Но другого выхода не было, и он подался со двора. На улице — ни души, только Захар стоял у пепелища своего двора и задумчиво дымил папиросой. Он заметил Антипа Никаноровича и окликнул его:
— Куда, Никанорович?
— Раздобыть надо,— показал он пустую бутылку.
— Не ходите. Этим я запасся.
— Ну, коли так... — Антип Никанорович пожал плечами. К Капитолине ему страсть как не хотелось идти. Приблизился к Захару,остановился.
На месте Захаровой хаты был неровный, в буграх и ямах, пустырь, густо заросший бурьяном, репейником, лопухами и крапивой; на месте грубки поднималась молодая березка, такая же березка стояла в углу,