дождя, податливо проседала под сапогами, будто ласкала ноги Ан-типа Никаноровича и приглашала: «Топчись, топчись, человек, не засиживайся, мне приятно носить тебя на груди своей». И он топтался вокруг баньки, сопел и добродушно ухмылялся, поглядывая на зятя.
Савелий работал жадно и торопливо. Приволок лесины из-под навеса, принялся тесать. Упарился, скинул фуфайку, поплевал на ладони, и топор опять весело заиграл в его руках, только щепа — по сторонам. Окреп Савелий в партизанах, набрался прежних сил, даже помолодел в сравнении с позапрошлой зимой. Что ни говори, а старому Ан-типу грех обижаться, мужик у его дочки добрый. Хоть.и не рода Лапицких, однако крепок: шея гладкая, двумя четвертями не обхватишь, лопатки так и перекатываются шарами под рубахой, длинные ноги уперлись рогулиной над комлем бревна, только пружинят при каждом взмахе топора. Ладный мужик, по душе Антипу Никаноровичу.
— Жаден ты на работу!—заметил он одобрительно.— Соскучился, никак?
— Соскучился,— признался Савелий, распрямил спину и вытер вспотевший лоб.
— Гиблое дело...
— Что? — не понял Савелий.
— Когда робить не дают. Энто жив Библии сказано, што трудами своими жив человек. Для трудов и рождается.
— Ты что это, веровать стал? — У Савелия расширились глаза от удивления.
Антип Никанорович покачал головой и сказал:
— Не верую я, Савелий, ни в бога, ни в черта! Однако ж Библию читаю. Разумная книга, скажу тебе.— Он заметил улыбку на губах Савелия и чмыхнул недовольно носом.— Ну, чего, готово? Давай-ка укладывать!
Вдвоем они подхватили обтесанное бревно, уложили в стенку и сбили по углам скобами. Савелий продолжал улыбаться, чем рассердил Антипа Никаноровича и отбил желание разговаривать. Два венца уложили молча, и только тогда Антип Никанорович подобрел:
— Передохнем? Упарился я.
Уселись на колоду, вытянули ноги, чтобы «кровя отхлынула», как говорил обычно Антип Никанорович. Савелий глубоко вздохнул, задрал голову, оглядывая безоблачное небо, и протянул блаженно:
— Погодка-а...
—