с ней бумажным бантиком, я не переставал думать о том, что ждет меня на улице. Во-первых – солнце, во-вторых – трава, в-третьих – земля под босой ногой. Побегу к матери в поле. Это очень близко, сразу за молотильным сараем. Или нет – сначала найду красивый черепок, или нет – сначала погоняю вокруг церкви железное колесо на проволоке. Вокруг церкви у нас все замощено речным камнем. Значит, колесо, когда его быстро катишь, высоко подпрыгивает и на разные голоса звенит.
Итак, была изба, и была улица. И все это было мое. А между ними, как самое главное, как самое радостное для этого дня, была подворотня, сквозь которую мне предстояло пролезть.
Бегом промчался я сквозь полутемные сени, выскочил на двор – и остолбенел. Ворота были широко открыты, и дедушка подметал возле них. Он подметал истово, вершок за вершком, мусоринку за мусоринкой, благо торопиться ему было некуда, подметай хоть до вечера.
– Дедушка, закрой ворота, мне нужно вылезти на улицу.
Дедушка не понял всей тонкости моей просьбы, а понял только, что «на улицу», поэтому сказал:
– Ступай, я тебя не держу.
– Нет, ты закрой ворота.
– Зачем же их закрывать, если ты хочешь на улицу? Вот она, улица, ступай.
– Нет, ты закрой ворота!..
Тут уж терпения моего больше не хватило, и я горько-прегорько заревел.
– Чего ты плачешь? Кто тебя обидел? – растерялся дедушка.
– Никто… Закрой ворота… Я хочу на улицу.
Так ничего и не поняв, но видя, что я не перестану плакать, пока ворота не будут закрыты, дедушка запахнул сначала одну, потом другую широкую воротину. Со скрипом они сошлись одна с другой, сразу загородив и траву, и солнце, и колодезь, и улицу нашего села с ветлами по сторонам.
– Запри их на запор, – сквозь продолжавшийся рев потребовал я от дедушки.
Дедушка (странно, что при его нраве он все еще медлил распоясывать свой крученый веревочный поясок), кряхтя, просунул в железные скобы тяжелый, гладкий от времени квадратный брус.
– Ну, что тебе еще?
Мне ничего больше было не нужно. Теперь мне оставалось осуществить