об этом, но не выдает, боясь милиции.
Но Анне было не до хитрости. Двадцатипятилетний сын Василия три дня искал своего отца. Он обошел всех родственников в округе, побывал в каждой бане, прочесал Крутой буерак, под конец слазил все же на собственный чердак – отца нигде не было. Тогда за дело взялась жена. Предчувствие повело ее в нехожую для нас сторону, в Кольчугино, и сразу же показались следы. В одном селе в чайной видели будто бы похожего мужчину. Он покупал бутылку водки и лимонад. Куда отправился? Дальше. Надо думать, пробирался к железной дороге.
На переезде, где будочка и полосатый шлагбаум, Анна стала расспрашивать сидевшую в будочке пожилую женщину. Вопросы были окольные, наводящие: не проходил ли дней пять назад: пиджак серый, желтые башмаки. Дежурная женщина показала Анне на охристый домик в двухстах шагах вдоль по линии: «Там бабка Евдокия живет, у нее хорошенько расспроси».
До бабки Евдокии Анна шла запинаясь. Ничего толкового не сказала ей женщина в будочке, он то самое предчувствие, которое привело ее сюда, внятно рассказывало и о дальнейшем.
Бабка Евдокия начала как по писаному. Должно быть, не первый раз пришлось ей рассказывать. Она успела выучить свой рассказ наизусть и теперь тараторила:
– Как же, милая. Вон на том бугорке он сидел. Я утром вышла часов эдак в семь, гляжу – сидит мужчина и две бутылки возле него. Ну, думаю, мало ли тут кто отдыхает на воздухе да на травке. Пошла шишиться на огород. Часа два прошишилась: продергала морковку, подвязала помидоришки, гляжу – а он все сидит. Ну, думаю, сиди, сиди. Только вижу, не просто сидит, а плачет. Эк, думаю, сердешный. Или обида какая, или, может, жена прогнала, или так себе – от винища. В третий раз из дому вышла после обеда. Значит, еще часа четыре прошло. Он все сидит и плачет. Сходить бы, думаю, к нему. Да ведь, милая, всякий у нас в городе народ-то пребывает. Ведь на какого пьяного нападешь. Потом вскоре товарняк прошел. Я поглядела, а на путях – людей, людей, толпа, и внове бегут. Я