клонился к вечеру.
Перерыв я делал только дважды. Один раз - попить, другой - записать кое-что в своем блокнотике. Все воззрились на меня, когда я соскочил с настила и принялся писать в книжке. Это должно было, вне всяких сомнений, доказать им, что я тут не придуриваюсь, что среди них - настоящий писатель, я, подлинный, не липовый. Я изучающе вглядывался в каждое лицо и чесал себе ухо карандашом. Целую секунду глазел в пространство. Наконец щелкнул пальцами - мол, мысль прилетела ко мне, развернув все знамена. Положил книжку на колено и стал писать.
Я писал: «Друзья, римляне и сограждане! Вся Галлия разделена натрое. Идешь к женщине? Не забудь кнут свой. Как время, так и прилив не ждут никого. Под раскидистым орехом наша кузница стоит». Потом остановился и подписал с росчерком эти строки. Артуро Г. Бандини. Ничего больше в голову не приходило. Они лыбились на меня, вытаращив глаза. Надо что-нибудь еще придумать, решил я. Но увы: мозги совершенно перестали варить. Не сочинялось больше ни строчки, ни слова - даже имя свое я вспомнить не мог.
Я засунул блокнот обратно в карман и занял место у лотка. Никто не вымолвил ни слова. Теперь-то уж их сомнения точно поколеблены. Разве не прервал я работу, чтобы заняться писательским трудом? Наверное, они слишком поспешно меня оценили. Я надеялся, кто-нибудь спросит, что это я там написал. Я бы ответил быстро, что, мол, так, ничего особенного, заметка насчет условий труда иностранной рабочей силы для моего регулярного доклада Постоянной Бюджетной Комиссии Палаты Представителей; вам этого не понять, старина; это слишком глубоко, с ходу и не объяснишь; в следующий раз; может, как-нибудь за обедом.
Тут они снова разговорились. Потом все вместе засмеялись. Для меня же это звучало сплошной испанской тарабарщиной, и я ничего не понял.
Мальчишка, которого все звали Хуго, отскочил от лотка так же, как отскакивал я, и тоже вытащил из кармана блокнот. Подбежал туда, где с блокнотом стоял я. На какую-то долю секунды я засомневался: