в таком месте, да еще и писать. Где-то внизу раздалось зудение крана в ванной: зззззззззззз. Кому понадобилось лезть в ванну в такое время? Какому врагу рода человеческого? Может, водопровод вышел из строя? Я сбегал через всю квартиру в нашу ванную и спустил воду. Все работает нормально - но с таким грохотом, так громко, почему же я раньше не замечал?
- В чем дело? - спросила мать.
- Здесь слишком много шума. Я не могу творить в этом бедламе. Я тебе говорю: я устал от этого сумасшедшего дома.
- Мне, наоборот, кажется, что сегодня вечер очень тихий.
- Не противоречь мне… женщина.
Я вернулся в кухню. Невозможно писать в таком месте. Неудивительно. Неудивительно - что? Ну, неудивительно, что в таком месте невозможно писать. Неудивительно? Ты о чем? Неудивительно - что? От этой кухни - один сплошной вред. От этого города один сплошной вред. Я сосал пульсирующую рану на пальце. Боль разрывала меня на куски. Я услышал, как мать говорит Моне:
- И что теперь с ним такое?
- Он дурачок, - ответила Мона. Я ворвался в комнату.
- Я тебя слышал! - завопил я. - И я тебя предупреждаю - заткнись! Я тебе покажу, кто тут глупый.
- А я и не говорила, что глупый - ты, - парировала Мона. - Я сказала, что книга твоя глупая. Не ты. - Она улыбнулась. - Я сказала, что ты - дурачок. А книга у тебя - глупая.
- Осторожнее! Как бог мне судья, я тебя предупредил.
- Да что это с вами обоими такое? - недоумевала мать.
- Она знает, - ответил я. - Спроси ее.
Собравшись с духом перед очередным испытанием, я стиснул зубы и вернулся к книге. Я держал перед собой листок, но глаз не открывал. Я боялся видеть эти строки. Ничего в этой психушке написать невозможно. Никакое искусство не может родиться из этого хаоса идиотизма. Прекрасная проза требует спокойного, мирного окружения. Возможно, даже мягкой музыки. Неудивительно! Неудивительно!
Я открыл глаза и попытался прочесть хоть что-нибудь. Не годится. Не действует. Я не мог этого читать. Попытался вслух. Не годится. Эта книга ни к черту не