того, что среди спортивных болельщиц был неимоверно популярен. Теперь же трибуны ревели от неистовства. Женщины воздевали руки и умоляли меня победить - ради Америки. Давай, Бандини! Давай, Бандини! Ох ты, Бандини! Как же мы тебя любим! Женщины волновались, хотя беспокоиться не о чем. Ситуация под надежным контролем, и я это знал. Сильвестр Гуч уставал; он не мог выдержать такого темпа. Я же приберегал себя для этих последних пятидесяти ярдов. Я знал, что смогу разгромить его. Не бойтесь, мои дамы, все, кто любит меня, не страшитесь! Честь Америки зависит от моей победы, я это знаю, и когда Америка нуждается во мне, вы найдете меня на месте, в самой гуще борьбы, готовым пролить свою кровь. Гордыми, прекрасными скачками я миновал пятидесятиярдовую отметку. Господи, только посмотрите, как этот человек бежит! Визг радости из тысяч женских ртов. В десяти футах от финишной ленточки я ринулся вперед, прорвав ее за четверть секунды до могучего голландца. Трибуны взревели от восторга. Вокруг собрались операторы кинохроники, умоляя сказать хоть несколько слов. Пожалуйста, Бандини, пожалуйста! Опираясь на стену доков Американо-Гавайской компании, я хватал ртом воздух и, улыбаясь, соглашался выступить перед парнями с заявлением. Приятная компания, что и говорить.
- Я хочу передать привет моей маме, - прерывисто начал я, еще задыхаясь. - Ты здесь, мама? Привет! Видите ли, джентльмены, когда я был мальчишкой еще в Калифорнии, после школы я бегал разносить газеты по маршруту. А мама моя в то время лежала в больнице. Каждую ночь она была практически при смерти. Вот тогда-то я и научился бегать. Ужасно сознавать, что я могу потерять маму, не закончив с доставкой вилмингтонской «Газетт», поэтому я бежал, как безумец, стараясь закончить маршрут, а потом мчался пять миль до больницы. Таковы были мои тренировки. Я хочу поблагодарить вас всех и еще раз передать привет моей мамочке в Калифорнии. Привет, мам! Как там Билли и Тед? Собачка поправилась?
Смех. Перешептываются о моей простой