месяца, и если мы узнаем...
— Замолчи!
Я сконфуженно уставился на Вульфа.
— Боже, неужто мы в таком уж безвыходном положении? Каюсь, я нарочно начал болтать всякую чушь, мне хочется встряхнуть вас, дать толчок вашей голове. Но если вы...
— Я же сказал, замолчи!.. Сейчас еще не поздно послать в завтрашние газеты объявления?
— В «Газетт» — поздно, в «Таймс», пожалуй, можно, но без особой уверенности.
— Блокнот!
Он платил мне жалованье, и это обязывало меня выполнять его распоряжения, даже если бы он внезапно спятил. Я подошел к письменному столу, взял блокнот, открыл его на чистой странице и достал ручку.
— Шириной в две колонки, высотой в три дюйма,— деловито начал Вульф.— Адресовать: «П. X.» Инициалы набрать жирным шрифтом. Далее, чуть помельче, следующий текст: «Ваша невиновность установлена. Выражается сожаление по поводу причиненной вам несправедливости...» Постой, слово «сожаление» заменим словом «раскаяние». Готово? Теперь продолжай: «Не позволяйте своему ожесточению помешать исправлению допущенной ошибки. От вас не требуется возобновлять прежние отношения с неугодными вам лицами, но ваша помощь крайне необходима для разоблачения подлинного виновника».
Вульф в задумчивости пожевал губами.
— Пожалуй, достаточно. В конце укажи мою фамилию, адрес и номер нашего телефона.
— А почему бы не упомянуть, что к нему обращается его мать?
— Мы не знаем, как он к ней относится.
— Но он же посылал ей поздравительные открытки!
— Тебе известно, почему?
— Нет.
— В таком случае, это рискованно. Можно считать бесспорным, что он ожесточен проявленной к нему несправедливостью и жаждет отомстить. А если не жаждет, значит, он перестал быть человеком, и мы никогда его не найдем. Я понимаю, мы делаем выстрел наугад, по невидимой мишени, и можем попасть лишь чудом... У тебя есть какие-нибудь другие предложения?
Я покачал головой и придвинул к себе пишущую машинку.
В любой момент в Нью-Йорке можно найти, к примеру, 38 437 человек, несправедливо