этого настойчиво требует моя жена.
С фотографии смотрел круглолицый, с ямочкой на подбородке юноша, почти подросток, в университетской шапочке и мантии, В чертах лица не было ничего общего с отцом. Глядя в эти минуты на папашу, никто бы не сказал, что его терзают угрызения совести. Он держался с завидным спокойствием и был, несомненно, человеком на редкость хладнокровным.
Вульф бросил снимок на стол.
— Вы, очевидно, считаете,— заметил он,— что ваш сын живет*" в Нью-Йорке. Почему вы так думаете?
— Моя жена и дочери ежегодно получали от него ко дню рождения поздравительные открытки. Я подозревал, что жена переписывалась с ним, но она отрицала, хотя, по ее словам, непременно написала бы, если бы знала адрес. На всех открытках сына почтовый штемпель Нью-Йорка.
— Когда была получена последняя?
— Около пяти месяцев назад, девятнадцатого ноября, ко дню рождения его сестры Марджори. Послана, как обычно, из Нью-Йорка.
— Что вы можете добавить? Кто-нибудь видел его?
— Нет.
— Полиции удалось что-нибудь выяснить?
— Абсолютно ничего. Поймите меня правильно, я не жалуюсь на полицию — в таком огромном городе у нее достаточно забот и без меня. Я почти не сомневаюсь, что сын одиннадцать лет назад приехал из Омахи в Нью-Йорк, но доказать ничем не могу. Как мне сказали в Бюро, его в течение недели разыскивали несколько их сотрудников, но жена утверждает, что это отговорка. Жена права, требуя от меня решительных мер. К тому же, связавшись с полицией, я порядком запустил свои дела.
— Какая жалость! — усмехнулся Вульф; его, видимо,тоже коробило чрезмерное хладнокровие нашего посетителя.— И на ваши объявления так никто и не откликнулся?
— Как вам сказать... Пять детективных агентств обра-тились ко мне с предложениями своих услуг. Потом поступали письма — без малого двадцать штук — от всяких сумасшедших и шарлатанов. Полиция проверила эти письма и установила, что все они сплошная липа.
— Вы помните текст своих объявлений?
— Они все одинаковы, я их писал