в чем-нибудь обвиненных или, по крайней мере, считающих себя таковыми. Допустим, у шестидесяти шести из них имя и фамилия начинаются на «П» и «X», половина обладателей этих инициалов видела наше объявление, треть отозвалась на него: одни письменно, другие по телефону, а некоторые не сочли за труд лично посетить особняк на Тридцать пятой Западной улице, где живет и правит Ниро Вульф, правит, за исключением тех случаев, когда я нахожу, что он заходит слишком далеко.
Первым отозвался вовсе не «П.Х.», а «Л.К.», иными словами, Лон Коэн из «Газетт». Он позвонил утром во вторник и поинтересовался, в каком направлении мы ведем расследование по делу Хейса. Я ответил, что никаким делом Хейса мы не занимаемся, а он сказал, чтобы я не морочил ему голову.
— Вульф помещает объявление,— кричал Коэн в трубку,— уверяет «П.Х.», что он невинная жертва рокового стечения обстоятельств, а ты долдонишь, будто вы знать ничего не знаете! Давай, давай! И это после всего того, что я делал для тебя! Ведь я же только прошу...
— Послушай, Лон, но ты же не по адресу обращаешься. Черт побери, как это мы не сообразили — ни я, ни мистер Вульф! Мы же должны были знать из газет о процессе этого Питера Хейса, обвиняемого в убийстве. К нашему «П.Х.» он никакого касательства не имеет, а хлопот нам может причинить уйму. Хоть бы ему не попадалось на глаза наше объявление!
— Так, так. Значит, мы решили хранить гордое молчание? Что ж, я знаю, Вульфа трактором не сдвинешь с места, если он упрется. Ну, вот что: как только вы созреете для откровенности — вспомните обо мне. Мой Пилад, не забудь, что я — твой Орест...
Разубеждать Лона было бесполезно, и я положил трубку. Вульф тем временем проводил в оранжерее обычный утренний симпозиум со своими орхидеями, и я не решился позвонить ему и съехидничать по поводу того, что он, решив поместить в газетах свое объявление, упустил из виду процесс над «П. X.», обвиняемым в убийстве. Да и я хорош! Я-то ведь тоже должен был об этом помнить.
В течение всего